— Твоя работа — убивать.
— Да. Ты сам говорил, что я герханец, а у нас нет других профессий.
— Вы все убийцы.
— На этой планете сейчас все население состоит из убийц, — я мягко улыбнулся, — Или ты выбрал другую работу? Вы убийцы, мы тоже убийцы. Просто разные биологические виды, разные популяции. Хищников всегда много, и у них всегда есть, чем заняться, правда?
— Мы боремся.
— Борются на арене, малыш. В жизни любая борьба — тоже убийства. Иначе никак не получается, хотя много раз пробовали. Умение убивать зашито в нашем ДНК, его не вытащишь, как запал из гранаты. А называть его можно как угодно.
— Мы боремся за свободу, — сказал он твердо, стиснув зубы.
— Ага. Это самая популярная причина. Свободы всегда хочется больше чем есть и всегда есть предел, за которым эта свобода превращается в резню тех или иных, которые ей мешают. Ты еще молод, Котенок, ты не понимаешь — нет ни одной причины для убийства, которая себя бы оправдывала. Борьба за свободу, за права, за жизнь, за близких, за ресурсы… У нас есть много причин, по которым мы начинаем убивать, но нет ни одной святой и верной. Все это… Дерьмо все это, вот что.
— Ты солдат. Ты выбрал этот путь.
— А ладно тебе… Мне тоже когда-то было шестнадцать и у меня тоже были горящие глаза. Да и выбора, собственно говоря, у меня не было. Родиться в роду ван-Ворт на Герхане и не стать солдатом — то же самое, что родиться человеком и не дышать воздухом.
— Правила вашей клановой чести? — незнакомым голосом спросил он.
— Не клановой. Но что-то вроде.
— Ты мог уйти всегда.
— Мог. И мог бы даже смириться с позором.
— Не ушел.
— Нет. Даже тогда, когда понял все это, — я махнул рукой, — про борьбу и честь. Остался, дрался, убивал. Бывало, уничтожал целые города.
— Почему?
— Почему остался, когда понял, чего все это стоит?
— Да.
— Это моя работа, — я пожал плечами, — Я остался потому что иначе не мог. Я такая же машина для убийств, как и ты, Котенок, только я чуть старше и сложнее. Это — моя жизнь.
— Но ты здесь. Теперь.
У меня появилось ощущение, что я разговариваю с каменной статуей. Котенок так ни разу и не посмотрел на меня, а говорил глухо и монотонно.
— Считай это принудительной терапией, — я подмигнул, — Я сам сослал себя в ссылку.
— Я сделаю быстрее скорость.
— Хорошо, но не доводи до восьмидесяти. Мало ли.
Котенок уверенно увеличил скорость. Кажется, ему хватит и пары недель.
— Ты убежал от себя. Убийства были твоей жизнью. Ты убежал от жизни.
Я пристально взглянул ему в лицо. Что-то новое. У Котенка был вид человека, который смотрит внутрь себя.
— Я сделал выбор.
— Нет, — сказал он, — Ты просто трус.
Землю мы увидели около полудня. Сперва Котенок, все еще стоявший у штурвала, встрепенулся и вытянул шею. Проследив за его взглядом, я заметил серую дымку земли над волнами. До нее было еще прилично, но глаз у моего рулевого без сомнения зоркий.
— Земля, — сказал он.
— Можно смотреть и по радару, — я постучал по матовому экрану, на котором уже давно появился контур архипелага, этакое выплеснутое на твердую поверхность яйцо-пашот. Островов там было около тридцати, я мог не считать, но относительно крупными были только два, остальные по размеру напоминали скорее выступившие из болота кочки, — Пристанем у того, что с краю. Видишь, вон там?.. Там есть где размять ноги.
— Мы будем там?
— Конечно. Не для того же мы трясли свои задницы столько часов чтоб посмотреть на это несчастье и взять обратный курс! Кроме того, время близится к обеду… Там и перекусим. Метров за триста уменьшай скорость до двадцати и передавай управление. Там запросто можно наскочить на отмель, я вообще стараюсь не гонять «Мурену» в таких местах.
— Да.
— Но придется, конечно, промочить ноги… Единственный бот на этой планете благополучно пошел ко дну лет пять назад, так что придется десантироваться в воду. Тебя это не пугает?
— Меня ничего не пугает, — ответил он, скрипнув зубами.
— Но ведь ты не в халате будешь плыть?
Он не ответил.
— Ладно, сиди здесь. Кажется, пришло время заняться твоим гардеробом.
Я вернулся в рубку через пару минут, в руках у меня была моя старая рубашка и брюки. И то и другое я иногда одевал во время работы, но в последнее время довольно редко. Рубаха была длинная, модного в прошлом году на Герхане фасона, свободного покроя и белого цвета, брюки игнорировали любые законы моды, они были из арсенала колониальной одежды, прочные, не растягивающиеся и не стесняющие движений.
— Стой на месте.
Я приложил к Котенку сперва рубаху, потом брюки.
— Гммм… Кажется, придется повозиться. Ты мал как лягушонок. Вас что там, совсем не кормят?
— Не прикасайся ко мне.
— Штурвал не отпускай! Так, ладно, сейчас все будет. И не надо на меня так смотреть, твои глаза не испускают достаточно плотного излучения чтобы сжечь меня на месте. Смотри.
Я достал резак, примерился и двумя короткими движениями обрубил штанины чуть повыше колена. Получились неплохие бриджи, но все равно по размеру они не очень подходили. Котенок без труда мог бы проскользнуть целиком в одну штанину.
— Выбора нет, — решил я, — Одевай это. Перетянешься ремнем — что-то и получится…
Я вручил ему свой ремень, еще армейский — широкий, твердый как обшивка корабля, с огромной сверкающей бляхой, на которой мерцали тончайшие бронзовые нити, образующие силуэт трех скрещенных мечей на фоне планеты. Это был герб военно-космического флота Империи. Другой ремень, с гербом Герхана, я бы никогда не отдал.