От хозяйничевшей раньше на маяке жены полковника, имя которой я так и не вспомнил, кроме двух шкафов набитых предметами женского туалета осталось еще одно сокровище — целая кипа старых глянцевых журналов, преимущественно женских, того сорта, которые, кажется, если сожмешь в руке, на пол потечет липкий, такой же глянцевый мед. Там было все — про то, как устраивать приемы, готовить изысканные блюда, вести себя, соблазнять мужчин, украшать дом. Похожие друг на друга, как две капли духов, они расходились по всей
Галактике в невероятных количествах. Часть доставшегося мне богатства я сжег в первый же день, но глянцевая бумага горела так неохотно и давала такой отвратительный запах, что я собрал все оставшееся и забросил на второй ярус.
— Ну не все. Я просто нашел их… случайно.
— Космос, — простонал я, — Скажи мне, что ты их не читал.
— Читал. Немножко. Мне же надо было учить язык.
— Теперь я понимаю, что имперский ты учил не по сборнику стихов.
— Линус, не ворчи. nbsp; — Я не ворчу. Дай мне вина.
— Вино не пьют с утра. К тому же это вредно.
— Проклятье.
— Я приготовлю ужин для нас. С вином, конечно.
— По рецепту из журналов? — желчно осведомился я, — Я не видел там рецептов для гуманоидных рас. По крайней мере таких, которые я рискнул бы отведать.
— Ты придираешься! — он хлопнул меня по голове, — Там хорошие рецепты. И вообще…
— Бюстгальтер носить тоже там учат? — спросил я и тот час получил ощутимый пиной в ляжку, — Черт, больно же!..
Котенок, но я же не виноват в том, что у тебя нет груди!
— Сволочь.
— Перестань!
— Герханская сволочь.
Я застонал.
— Ладно, к черту, я согласен. Может, я и пожалею об этом, но это будет потом.
— Не пожалеешь!
Он с готовностью вскочил с меня. Глаза горели.
— Я вызову тебя потом, к вечеру.
— У меня нехорошее предчувствие, — пожаловался я, — А без этого никак? Может, возьмем пару бутылок вина, отчалим на ближайший коралловый риф, полюбуемся закатом, устроим тихий и приятный вечер, а?..
Я пропустил пальцы сквозь шнуровку на его шортах, пощекотал ногу.
— Я хочу хоть раз все сделать правильно. Я имею в виду, по-вашему, так, как ты привык. А потом можно будет и сплавать куда-нибудь, правда?
— Котенок, только не вздумай угождать мне, изучая герханские вкусы по этой бумажной мерзости! Поверь, бутылка вина и закат в море романтичнее любых ароматизированных свечей и пены в ванной.
— Пена в ванной? — удивился он.
— Все, молчу. Хотя бы на сигареты я расчитывать могу?..
Чтобы подготовить романтический вечер у Котенка ушел почти весь день. Время от времени я вызывал его с
«Мурены», он отвечал рассеяно и просил подождать еще немного. К счастью, на «Мурене» обнаружилась початая бутылка «Шардоне», так что у меня появился шанс дожить до того самого, обещанного мне, вечера. Вместо закуски подошли порции аварийного рациона, но жаловаться было грех. Отойдя километров на сорок, я бросил якорь чтобы не жечь понапрасну топливо.
Море пробуждалось, оно не просто выглядело весенним, весна была растворена в каждой его капле, словно море целиком только из него и состояло. Даже волны, эти ленивые суровые обитатели, вечные как Вселенная, уже выглядели иначе. И сама вода казалась прозрачнее, легче, даже запах ее был уже не тот… В глубине танцевали шнырьки, сплетаясь в своих уродливых и хаотичных брачных танцах, к поверхности поднимались стайки рыб с синими и зелеными спинками. Море окончательно проснулось и теперь готовилось жить дальше. Это было уже другое море, не то, что я видел пару месяцев назад.
«Да и видели то море глаза совсем другого человека, — подумалось мне, — Может, и море теперь смотрит на меня, уж не знаю, чем и откуда, смотрит и не может узнать того человека, за которым наблюдало столько времени.»
На «Мурене» было только одно зеркало, и то размером с тарелку. Я придирчиво уставился на собственное лицо.
Изменился? Да. Глаза, вроде, светлее стали, хотя это, конечно, вздор — просто свет так падает. А вот морщин меньше стало — вот здесь раньше была длинная такая, глубокая… Теперь только тень от нее. И взгляд другой, несомненно, это уже на освещение не спишешь. Более спокойный? «Нет, — поправил я себя, — Глубокий. Как будто в глазах появилось еще одно измерение, вот только рассмотреть, что же там происходит решительно невозможно.»
«Просто ты научился смотреть и наружу и вовнутрь.»
«Глупость какая.»
Я сидел на «Мурене» почти до самого вечера и под конец от скуки стал даже клевать носом. Наконец Котенок вышел на связь.
— Линус, — сказал он радостно. Я представил, как он сейчас стоит, склонившись перед радиостанцией и одновременно пытается отыскать на горизонте контур катера, — Линус, ты меня слышишь?
— А? — отозвался я, — Стою на якоре неподалеку. Сколько дней мне еще нежелательно появляться на маяке?
— Я уже готов. Ты скоро будешь?
Я посмотрел на хронометр.
— Часа через пол.
— Отлично! Я тебя жду. Поторопись, хорошо?
— Хорошо, хорошо.
— Я жду тебя!
— Угу…
«Мурена» с готовностью завелась и, выбрав якорь, понеслась в сторону маяка, который серым штрихом темнел далеко впереди. Кажется, она тоже соскучилась по дому.
На маяке было темно.
— Эй! — крикнул я, приоткрывая дверь, — Котенок! Ты баловался с трансформатором?
Свет везде был отключен, я сделал несколько шагов наугад и, конечно, сразу же зацепил коленом какой-то непонятный, но твердый угол. Такие углы всегда попадаются во множестве, даже в замых привычных местах, стоит только отключить свет.